— Могу я взглянуть на предмет, ради которого ты совершил этот подвиг? — спросила она, потягиваясь.

— Почему бы и нет? — Аргайл спрыгнул с кресла и вытащил из угла комнаты картину. — Только, боюсь, сюжет не в твоем вкусе.

Немного повозившись с ножом и ножницами, он распаковал картину и водрузил ее на столик у окна, беспечно смахнув на пол стопку писем, какое-то белье, немытую чашку и кипу старых газет.

— Проклятие, у нас тут настоящая свалка. Ну… — сказал он, отступив на несколько шагов, чтобы полюбоваться «Сократом», — что скажешь?

Флавия молча рассмотрела полотно, потом мысленно вознесла благодарственную молитву за то, что творение задержится в их маленькой квартирке всего на несколько дней.

— Версия, что тебя пытался ограбить вор-профессионал, специализирующийся на краже картин, полностью отпадает, — категорично заявила она. — Кто в здравом уме станет рисковать свободой ради такого «сокровища»?

— Да ладно, не так уж она плоха. Это, конечно, не Рафаэль, но вполне приличная живопись.

Проблема с Аргайлом заключалась в том, что он питал слабость к сюжетным картинам. Флавия пыталась ему втолковать, что большинство людей имеет совершенно определенные предпочтения. Кому-то нравятся пейзажи, кто-то любит импрессионистов, кто-то женскую фигуру на качелях, и чтоб обязательно была видна ножка в башмачке. Кому-то подавай детей, собак — только ориентируясь на конкретный незатейливый вкус, можно заработать деньги, убеждала его Флавия.

Но Джонатан имел на сей счет особое мнение. Его вкусы, мягко говоря, расходились с общепринятыми: он был без ума от классических и библейских тем, обожал аллегорию, мог прийти в восторг от какого-нибудь редкого мифологического сюжета, ухнуть на картину все деньги, а потом удивляться, почему клиенты шарахаются от такой замечательной работы и смотрят на него как на ненормального.